Подписаться
на новости разделов:

Выберите RSS-ленту:

XXI век станет либо веком тотального обострения смертоносного кризиса, либо же веком морального очищения и духовного выздоровления человечества. Его всестороннего возрождения. Убежден, все мы – все разумные политические силы, все духовные и идейные течения, все конфессии – призваны содействовать этому переходу, победе человечности и справедливости. Тому, чтобы XXI век стал веком возрождения, веком Человека.

     
English English

Публикации в СМИ

К списку новостей
19 марта 2013

Наша страна распахнула двери, и мир после этого переменился

Он обращается к прошлому. Михаил Горбачёв вспоминает своё военное детство, цену, которую он заплатил за свою славу, и о своём отношении к немцам. И, конечно же, о Раисе – любви всей его жизни. Интервью журналу «Штерн».
 
 
Вообще то, говорит он, он больше не встречается с журналистами. В конце концов, ему недавно исполнилось 82 года, у него боли в спине, проблемы с давлением, диабет и все эти старческие штучки. Но для людей из «Штерн» он с удовольствием готов сделать исключение. «Мы ведь уже много лет знакомы», - говорит Горбачёв, когда он в хорошем настроении приветствует группу журналистов из «Штерна» в своём рабочем кабинете в Горбачёв-Фонде в Москве. Горбачёв просит принести чай и печенье. «Ну что, начнём?» - спрашивает он.
 
 
 
Михаил Сергеевич, Вы изменили мир мирными средствами. До Вас это удавалось не многим. Вы должны быть счастливы.
 
Со счастьем не всё так просто. Где-то в Германии меня уже однажды точно так же спрашивали: «Вы счастливый человек?»
 
Это было в Гамбурге, во время беседы с журналом «Штерн». Тогда Вы ответили, что счастливых реформаторов не бывает.
 
Я часто думал об этом разговоре. И мне стало ясно – я не должен быть неблагодарным. Наоборот. Ведь мне выпало осуществить важные перемены в нашей огромной стране.
 
Однако перемены были для одних слишком радикальными, а для других – недостаточно радикальными. Многие русские до сих пор считают Вас ответственным за распад Советского Союза, ругают Вас. Насколько одинок реформатор Михаил Горбачёв?
 
 
Моя семья была вместе со мной в раскалённом котле Перестройки. Ей пришлось вытерпеть страшное. Для Раисы, моей супруги, это оказалось слишком.
 
Она умерла от лейкемии в 1999 году всего через три месяца после того, как ей поставили диагноз.
 
Это самая тяжёлая для меня потеря.
 
После её смерти Вы на долгое время отдалились от всех, вообще не хотели жить.
 
По сей день я чувствую себя виноватым в её смерти. Я думаю об этом каждый день. О том, что я не смог её спасти. Она всегда была со мной, всё терпела. Она отдала всё для моего успеха и для моей карьеры. Я должен был её защитить, я должен был защитить всю семью. Но в какой-то момент у Раисы не хватило сил.
 
Чтобы выдерживать многолетнюю критику в Ваш адрес, враждебность, издевательство?
 
«Всё было напрасно», - говорила она. Когда я приходил с работы домой, она иногда сидела на балконе. На столе лежали горы газет, полных критики в мой адрес и в адрес моей политики. И на неё нападали. Вот она сидела и читала, и читала, и читала. Я ее спрашивал: «Зачем ты это делаешь? Ведь это всего лишь политика». Однако она была в отчаянии: «Столько грязи! Они оскорбляют нас!» В какой-то момент она этого больше не выдержала.
 
Но когда Ваша супруга в 1999 заболела, вы оба впервые за многие годы вновь испытали сочувствие общества. Было ли это утешением?
 
Мы тогда полетели к специалистам в Мюнстер. Ей было так плохо, что мы не знали, сможет ли она вообще доехать до клиники. Я боялся, что мы потеряем её в дороге. И тогда буквально потоком пошли письма. Корзинами. Не сотни, а тысячи писем. В российской газете «Известия» появилась статья «Леди Достоинство». Я прочитал ей эту статью. Тогда она сказала фразу, которая запомнилась мне навсегда: «Неужели я действительно должна умереть, чтобы люди мне поверили?»
 
Возможно, это было действительно так.
 
Вы были могущественным Генеральным секретарём партии, президентом Советского Союза. А пришли совершенно из иного мира. Мальчик из деревни, Вы выросли в глубокой бедности. Ваша дочь Ирина как-то пошутила, что Вы родились как Иисус Христос.
 
На соломе, в чулане нашей крестьянской хаты. Это ей рассказала бабушка. Мои родители - крестьяне. В нашей «хижине» было четыре помещения, одно из них для скота. Жизнь крестьян в то время почти не отличалась от времен крепостничества. Я сам двадцать лет почти не выезжал за пределы родного села. Когда я впервые приехал в Москву, это был шок. Город, шум, ночью светло как днем. Толпы людей.
 
Ваша семья пережила коллективизацию при Сталине, а затем голод, от которого умерло почти тридцать миллионов человек.
 
В 1933, мне было два года. В селе Привольном от голода умер почти каждый второй. В семье моего деда Андрея было шестеро детей, в том числе мой отец. Трое из них умерли.
Когда пришла весна, посевного зерна уже не осталось. Дед Андрей в колхоз не вступал, оставался «единоличником». Но и он обязан был, по постановлению правительства, выполнять «план по севу». А чем сеять? И дед Андрей был осужден за невыполнение плана посевной. Было объявлено – «за саботаж». Он был сослан на лесоповал в Сибирь. Ему повезло, он выжил.
 
Другой Ваш дед тоже был арестован.
 
Да. А ведь он, дед Пантелей, был председателем колхоза. Он верил в советскую власть. Но его вдруг обвинили в том, что он троцкист. В сталинские времена это рассматривалось как опасное преступление. И сразу к нам перестали заходить соседи, а если кто всё же осмеливался, то только ночью. Дом на карантине. Дом врага народа!
 
Но дед Ваш выжил.
 
Его приговорили к расстрелу. Но приговор не был приведён в исполнение. Изменились политические обстоятельства. Лишь один-единственный раз он как-то рассказал об этом за столом. После этого – никогда. Его никто и не спрашивал. Ни у нас, ни в других семьях. Так всё покрывалось завесой «большого молчания». Спустя десятилетия - я уже был президентом Советского Союза - я попросил принести мне протоколы его ареста из архива КГБ. 14 месяцев его допрашивали. Пытали, но он не признал никакой вины. Я был восхищён его стойкостью, потрясён его судьбой.
 
И, тем не менее, в 19 лет Вы вступили в партию, и сделали это с «чистым сердцем», как Вы как-то сказали. Почему?
 
Мы ведь верили в Сталина, в советскую власть. Мы верили, что она нас спасла! Мы были в этом убеждены. Вот что делают идеологии с людьми, особенно с детьми.
 
Вы боялись немцев?
 
Как-то, я был ещё мал, мой дед Пантелей взял меня с собой в соседнюю деревню – поселение русских немцев. Там, в лавке продавали пряники в форме зайцев и медведей, покрытые толстым слоем белой сахарной глазури. Пряники были очень вкусными. Тогда я впервые узнал, что есть люди, которых называют немцами. И сразу же решил, что это хорошие люди.
 
Пока не пришла война с совсем другими немцами.
 
Когда началась война, мне было десять лет. У нас в Привольном не было радио, прискакал всадник и сообщил: «Война!»
Мы только что пережили годы коллективизации, сталинские чистки. У нас впервые появилась надежда. Жизнь стала налаживаться. Можно было даже купить простую обувь, ситец и мыло.
 
Вермахт оккупировал и Ваш район на юге России.
 
Мы, дети, думали: «Красная армия этим фашистам покажет!» Отец ушел на фронт, мать вынуждена была принудительно трудиться при немцах. Поползли слухи о массовых расстрелах в соседних городах. Мы слышали, что под городом Минеральные Воды на Кавказе были расстреляны десятки тысяч людей, большинство из них – евреи.
Из Краснодара пришла страшная новость об автомобилях, в которых людей умерщвляли газом.
 
Войска СС и их помощники из Верхмахта убивали людей при помощи таких мобильных газовых камер?
 
Эти машины называли у нас «душегубками». Потом пошли слухи о предстоящей карательной акции в нашей деревне. Хотели расправиться с семьями коммунистов. Было ясно, что наша семья пострадает в числе первых.
 
Потому что Ваш дедушка, хотя и сам стал жертвой сталинского террора, был коммунистом и председателем колхоза.
 
Мать решила спрятать меня на расположенной неподалеку свиноферме. Мы отправились туда ночью. Кругом была грязь. Была распутица, слякоть, кромешная тьма. Думаю, я и сегодня нашёл бы это здание фермы с закрытыми глазами. Но тогда мы заблудились. Нас охватила паника. Вдруг разразилась гроза. При свете молний стало видно: ферма - прямо перед нами.
 
Как долго Вам пришлось прятаться?
 
Всего несколько дней. Карательная акция была назначена на 26 января 1943 года. Но уже 21 января немцы стали спешно отступать. Это и спасло нас.
 
Вам повезло, что Вы выжили.
 
Всё было разрушено. Не было ни машин, ни скота, ни посевных семян. Опять голод. Нас спас мешок кукурузы, который мать несколько недель спустя смогла выменять на Кубани на пару сапог и костюм отца.
 
Когда Вы вновь увидели Вашего отца?
 
В 1945 году, уже после окончания войны. Отец, как и другие, продолжал еще служить в армии. По делам он оказался в командировке неподалеку от наших мест. Ему разрешили отлучиться, чтобы повидаться с нами. Помню, я сидел во дворе, что-то чинил. Вдруг он появился. Мы не виделись четыре года. Он был в форме с орденами. Я сильно подрос, был очень худой. Одежда вся износилась. У нас ведь ничего не было, мы сами вынуждены были прясть и ткать материю. Сандалии я делал себе из грубой кожи скота. В таком виде я предстал перед ним. Мы бросились друг к другу, обнялись. Мне врезались в память его слова: «Довоевались!»
 
После той войны прошло много десятилетий.
 
Позднее Вам пришлось  иметь дело с немцами, с немецкими политиками
 
Да, и это тоже было непросто. Всем нам очень трудно было перешагнуть через старые предрассудки и двинуться навстречу друг другу.
 
А сегодня вы – все еще друзья с бывшим Федеральным канцлером Колем? С Колем, который Вас однажды сравнил с Геббельсом?
 
Мы научились доверять друг другу. Сегодня мы – друзья. С другими западными политиками тоже было иметь дело нелегко. И тогда, и позднее.
 
А почему? Ведь на Западе прямо-таки с ума сходили из-за «Горби».
 
Некоторые западные политики с большой охотой объявляли себя победителями в «холодной войне». Как будто окончание «холодной войны» - это их заслуга, да и германское воссоединение было возможно и без России.
 
Вы сделали карьеру как партийный функционер, вошли в состав всемогущего в то время Политбюро. В какой момент Вы поняли: так дальше жить нельзя?
 
В конце 70-х – начале 80-х годов обстановка становилась все хуже, трудно себе представить тогдашнее состояние страны. Мы существовали в такой системе, где Генеральный секретарь обладал огромной властью, он шел вторым – сразу после господа Бога. Но и Брежнев, и члены Политбюро были старые и больные и работать в полную силу не могли.
 
В то время некоторые заседания длились всего 15 минут. Больше времени уходило на сборы, чем на само заседание. Повестку дня не обсуждали.
 
В ту пору сменилось четыре Генеральных секретаря за четыре года. Они умирали один за другим. Какой-то театр абсурда. Сейчас такое почти невозможно вообразить.
 
А Советский Союз отставал от Запада на 30 лет.
 
Причиной такого положения была, прежде всего, гонка вооружений, связанные с ней колоссальные затраты. До 40 процентов государственного бюджета шло в то время на военные расходы. Производительность труда на Западе была втрое выше, чем у нас, а в сельском хозяйстве – в пять раз. В разгар лета не удавалось обеспечить Москву овощами и фруктами, не хватало транспорта и складских мощностей.
 
Таковы были лишь некоторые штрихи положения в экономике. Потом последовал шок. Чернобыль.
 
Вы делите Вашу жизнь на «до» и «после» Чернобыля, как Вы пишете в своей новой книге. Чем это объяснить?
 
Я осознал тогда, насколько изношена наша техника. И как обстоят у нас дела с наукой. Политбюро получало информацию слишком медленно, да и она была недостоверной и неполной. Президент Академии наук нам сказал: против облучения достаточно принять спиртного и выспаться. Какой цинизм! Стало очевидно: система прогнила. Насквозь!
 
Чернобыль означал и экономическую катастрофу. Устранение последствий обошлось в многие миллиарды долларов.
 
А потом произошло к тому же падение цен на нефть. Наши валютные доходы за очень короткое время уменьшились на две трети.
 
Крайне трудное положение стало очевидным. Но инерция прошлого была сильна. Каждый, кто хотел что-то изменить, наталкивался на стену. Дело было в системе. Надо было менять систему.
 
Почему же Вы ее тогда не изменили? Те, кто Вас критикует, говорят: Вы действовали недостаточно решительно, упускали решающие шансы. Два года спустя Перестройка фактически потерпела неудачу.
 
Вначале я верил, что удастся сплотить вокруг себя людей, готовых к реформам, и вместе с ними приступить к переменам. Народ, благодаря гласности, то есть, открытости, обретет свободу и активно поддержит Перестройку. Гласность означала для нас, что мы должны сказать народу правду о положении в нашей стране и в мире. Я был убежден, что новое поколение сумеет эту косную систему преобразовать мирным путем, преодолеть ее. Это было ошибочное предположение. Силы вчерашнего дня усилили противодействие. Стал нарастать процесс торможения Перестройки.
 
И все же Вы хранили верность Коммунистической партии. Пока не оказалось, что уже слишком поздно. Почти трагичная ситуация.
 
Мне надо было действовать более решительно. То, что мы уже в скором времени утратили ту поддержку, которую народ оказывал Перестройке, стало моей самой большой неудачей. Сегодня я это понимаю. Но я  ведь тоже человек, как и все другие.
 
Страна ваша распалась, экономика рухнула, возникла нехватка продовольствия…
 
В какой-то момент мы уже не могли удержать процесс. Нельзя было ни в коем случае допустить, чтобы наступил хаос. Главной задачей было продвинуться до такого рубежа, чтобы стал уже невозможным поворот вспять, к старой системе, к системе Сталина. И, главное, нельзя было допустить кровопролития! Исключить кровопролитие или возможность развязывания гражданской войны – такова была моя высшая заповедь.
Я исходил из того, что для осуществления Перестройки потребуются годы, целое поколение людей,  может быть даже и не одно.
 
Рассчитывали ли Вы в этой ситуации на более весомую помощь, поддержку Запада?
 
Скажу откровенно: иногда возникало впечатление, что кое-кто на Западе хочет обвести нас вокруг пальца. А, может быть, они,  на самом деле, никогда мне по-настоящему не доверяли. Вероятно, с их точки зрения я отстаивал не те идеалы: я был для них чересчур социалистом. Но я твердо решил действовать честно и откровенно. Лгать я не хотел. А без доверия мало что можно добиться.
 
В то время Вы настойчиво просили Запад предоставить кредиты…
 
Это было в Лондоне во время моей встречи с «Большой семеркой»..
 
Эта группа, представляющая семь крупных промышленных держав, собралась там в июле 1991 года, среди них были и Германия, представленная Федеральным канцлером Колем, и США, представленные Президентом Джорджем Бушем.
 
Тогда мы рассчитывали, что получим кредиты на 30 миллиардов, но – тщетно.
 
Даже Коль от Вас отвернулся?
 
Коль тогда промолчал.
 
Вы говорили, что Вашим западным партнерам не хватило дальновидности.
 
Мне порой казалось, что некоторые, скрывая радость, тайно потирали руки, когда видели, в каком трудном положении оказалась наша страна. Но ведь правда в другом: наша страна распахнула двери, и мир после этого переменился! Наша политика, направленная на разоружение, вместе с США, заложила основу для окончания «холодной войны»! И, добавлю, для воссоединения Германии.
 
Где Вы находились, когда в ночь на 9 ноября 1989 года рухнула берлинская стена?
 
Дома.
 
Вас разбудили?
 
Нет, да в этом и не было необходимости. Подробности я узнал рано утром на следующий день. Наша позиция была ясна с самого начала – неважно, какие возгласы раздавались по этому поводу. Мы понимали: в Европе уже невозможно жить с расколом Германии, с этой бомбой замедленного действия. Я понимал, что русские и немцы должны примириться. Я понимал, что нужно простить друг друга.
 
Вы простили немцев?
 
Да. Я простил. Мы были убеждены, что воссоединение немцев служит интересам всех. Даже, несмотря на то, что Великобритания и Франция поначалу выступали против. Да и у нас кое-кто придерживался мнения, что, мол, надо из немцев выжать как можно больше денег. Это же смешно!
 
В августе 1991 года бывшие Ваши близкие соратники устроили путч против Вас и против Перестройки. Вы находились в отпуске в Крыму, и, похоже, не вполне приняли всерьез предостережения.
 
Я был очень измотан. Но не надо бы мне тогда уезжать в отпуск. Еще хуже было другое: предательство людей, которых, как я считал, я хорошо знал. Как же я в них обманулся…
 
Во время драматических событий этих трех дней тяжело заболела Ваша жена.
 
Вероятно, у нее случился микроинсульт. Она потеряла речь, правая рука была парализована.
 
Попытка путча провалилась, благодаря тому, что народ поднялся на мирную акцию протеста. Но, вернувшись в Москву, Вы из аэропорта не поехали сразу к демонстрантам. Это вызвало гнев людей по отношению к Вам.
 
Я должен был отвезти жену домой. Никто не знал, в каком состоянии она находится на самом деле. Чуть позднее у нее произошло кровоизлияние обоих глаз, потом возникла депрессия, все сразу. Она слишком тяжело перенесла все происшедшее.
 
Под впечатлением этой попытки переворота она сожгла даже личные бумаги.
 
 Да. Было 52 письма, которые мы писали друг другу,  - письма нашей юности. Чужие не должны вторгнуться в нашу жизнь, - говорила она. Я тоже сжег 25 блокнотов со служебными записями.
 
Важные разговоры Вы вели всегда на улице, во время прогулок с Вашей женой.
 
Дома мы не имели полной уверенности. И, как оказалось, сомнения были не напрасны.  Когда в 1992 году мы выезжали из президентской квартиры, были обнаружены подслушивающие устройства. Ими была начинена вся квартира. Квартира президента Советского Союза!
 
После этого быстро наступил конец Советского Союза, Ваш главный оппонент Борис Ельцин в конце 1991 года получил в свои руки власть в Кремле.
 
Это был подлый человек. И он торопил события…
 
Тогда им была устроена пьянка в Кремле.
 
Во всяком случае, мне пришлось в 24 часа освободить нашу квартиру и резиденцию президента. Я был лишен иммунитета, мне запретили публичные выступления. Я стал невыездным. Из-за этого едва не сорвалась поездка и на похороны моего друга Вилли Брандта.
 
А сегодня? Что в России Путина осталось от Перестройки? Повсюду царит цензура. Инакомыслящие подвергаются преследованиям, коррумпированная элита загребает миллиарды.
 
Нынешние правители прибегают к обману и авторитарным действиям.
 
Утверждают, что Путин как-то передал Вам совет попридержать язык.
 
Да. Но, несмотря на все это, - диктатуры в России больше уже не будет.
 
Откуда у Вас такая уверенность?
 
Мы сделали то, что необходимо было сделать: мы сделали людей свободными.
Назад пути нет. Россия будет свободной страной.
 
Мы хотели еще спросить Вас, почему Вы недавно встретились с Арнольдом Шварценеггером, именно с ним?
 
Мы с Арнольдом познакомились очень давно на известной телепередаче с Томасом Готтшальком. Позднее мы с ним подружились.
 
А о чем Вы сейчас с ним говорили?
 
Об одном кинопроекте.
 
Горбачев и Перестройка в виде голливудского кинотриллера?
 
Может быть. Сценария, правда, пока нет. Но есть замысел, первые идеи. Шварценеггер мог бы выступить в роли продюсера.
 
А кого бы Вы видели в главной роли?
 

Кто знает. Может быть, Леонардо Ди Каприо? Как Вам такой вариант? 

Авторы: Катя Глогер и Беттина Зенглинг. 

Перевод с немецкого.

«Штерн», № 12, 14.03.2013, стр. 64 – 71.

 
 
 

Конференции

Новости

В связи с 75-летием атомной бомбардировки Хиросимы несколько религиозных организаций провели в городе и в Интернете межконфессиональную мемориальную церемонию, в которой приняли участие тысячи людей. Организации-инициаторы и участники церемонии обратились к политикам, ученым, гражданам с призывом не ослаблять усилия, направленные на избавление человечества от ядерного оружия. На церемонии были зачитаны послания М.С. Горбачева и бывшего государственного секретаря США Дж. Шульца. 6 августа 2020

СМИ о М.С.Горбачеве

Книги