За первые два года пребывания Михаила Горбачева в Кремле его программа экономической реформы — перестройка — не сдвинулась с места, но его призыв к гласности «распространился с молниеносной быстротой» (С. 314) как в прессе, так и в массовой культуре, напоминает Уильям Таубман в новой биографии Горбачева. В своем труде Таубман опирается на обширный материал, который несомненно обогатит наши знания о последнем лидере СССР. Благодаря гласности журналисты писали то, что думали, не опасаясь последствий. Советник Горбачева Анатолий Черняев также свидетельствовал о «шквале в литературе, кино и театре» (С. 314).
Этот шквал был ударной волной истории. Горбачев знал, что гласность придаст сил его сторонникам и может привнести в Россию атмосферу свободомыслия. Но вместе с тем такая свобода сама по себе создавала проблемы. В России свобода всегда была противоречивым явлением, пишет Таубман, и Горбачев попался в эту ловушку, как и многие другие реформаторы до него. «Отсутствие свободы в России на протяжении многих лет служило объяснением тому, почему так трудно было ее достичь, — пишет Таубман. — Разве могут те же самые люди, которые так долго были лишены свободы, обращаться с нею ответственно? Как показывает история, они склонны заходить слишком далеко, доводить все до крайностей, требовать слишком многого слишком скоро — ровно то, чего опасался Горбачев со стороны некоторых приверженцев гласности» (С. 314–315). В личных беседах с некоторыми из своих помощников Горбачев говорил: «Мы завалили социализм, ничего от него не осталось»1, — и в то же время предостерегал от критики «святого дела, во имя которого бессчетное число советских граждан жертвовали собой и умирали, в которое многие из них верят до сих пор» (С.315).
