Как создавалась и выпускалась книга
"Я надеюсь..."

Георгий ПРЯХИН

Эту книгу мы с Раисой Максимовной начинали писать в канун 1991 года. Еще не ведая того, что судьба четы Горбачевых, да и моя собственная, тоже вложила уже в пишущую машинку (ну не компьютером же она пользуется?) очередной чистый лист бумаги и подняла на изготовку пальцы... Разумеется, участие в написании книги не являлось моей основной работой - основная работа была другая, нервная, служивая, поглощала массу времени и сил. У Раисы Максимовны, естественно, тоже хлопот было через край - помимо "писательских". Поэтому встречались мы по вечерам, после рабочего дня. Я приезжал в загородную резиденцию Президента СССР, располагавшуюся в местечке с очень знаковым для российских властей - всех времен - наименованием "Раздоры": даже указатель такой стоял по Рублевке. Не знаю, остался ли он сейчас, раздоры-то остались, а вот указатель в духе времени могли и спрятать. Свернув с шоссе, машина ныряла в туннель между сахарно отсвечивавшими в сумерках сугробами и вскоре оказывалась перед двухэтажным особняком, в мягко освещенном холле которого за красивыми застекленными дверями уже встречала хрупкая, в свитере домашней вязки, в брюках и босоножках-танкетках, женщина. Хорошо освещенная, в том числе и собственными волосами, улыбалась из-за дверей с медными ручками и медною окантовкою и махала приветливо рукой.
- Вы как птичка в золотой клетке, - пошутил я однажды.
- В позолоченной, - поправила, улыбнувшись.
Вряд ли желание написать книгу было продиктовано какими-то материальными соображениями - гонорар и за русское издание и за иностранные Раиса Максимовна, как известно, передала на оказание помощи детям, больным лейкозами и другими злокачественными заболеваниями крови: над этой клиникой она шефствовала до конца дней - тоже знаковое совпадение.
Ей подспудно хотелось объясниться.
Она несомненно чувствовала - она вообще многое тонко и горько чувствовала и даже предчувствовала, полистайте книгу: во многих местах, например, она говорит о муже напутственно и даже почти молитвенно, как будто знает, что ему предстоит жить и одному, без нее, - чувствовала нараставшее отчуждение в обществе по отношению к ней и, втайне уязвленная, хотела объясниться, прорваться к уму и сердцу сквозь молву и хулу.
Ей хотелось, чтобы ее услыхали, узнали - такой, какова она, по ее мнению, есть на самом деле, и такой - запомнили.
И разумеется, помочь мужу - даже этой тоненькой книжкой, ибо знала: все, чем целятся в нее, предназначается в конечном счете ему.
Книжка состоит из шести бесед - "шести вечеров", шести интервью с отступлениями. На самом деле вечеров, конечно, было больше.

#next_page#

И разговоры, разумеется, выходили за рамки готовящейся книги. И моя собеседница вопреки тогдашнему расхожему мнению о ней была предельно искренна в этих разговорах, в том числе в оценке некоторых ситуаций и некоторых людей. Эта искренность и не позволяет мне воспроизводить по памяти то, что она оставила за пределами книги. Приведу только один пример ее саморедактирования.
В книжке есть упоминание о миловидной французской охраннице Изабель, которая дважды во время визитов опекала в Париже - с французской стороны - Раису Максимовну. Они подружились, и в последний раз, в 1990 году, перед отъездом Изабель отвела Раису Максимовну в сторонку и, стесняясь, сказала ей - цитирую далее по книге.
"- Мадам, - сказала она. - По долгу службы я вижу много высоких особ. Я переживаю за Вас... Вам будет тяжело".
А теперь цитирую не по книге, а по памяти - так, как мне пересказала этот разговор Раиса Максимовна первоначально, без последующей нашей с нею - по ее настоятельной инициативе - редактуры.
"- Мадам, - сказала она. - По долгу службы я вижу много высоких особ. Я переживаю за Вас... Вас предадут. Многие люди, из тех, кто сейчас окружают Вас, улыбаются Вам, Вас предадут и отвернутся от Вас..."
Шел девяностый год.
Уезжая, я оставлял вопросы для следующей встречи. Приезжал - включал диктофон. Иногда она просила его отключить и перепроверяла, выполнил ли я ее просьбу - с диктофоном управлялась увереннее меня: сказывалось социологическое прошлое. Передавала мне ворох листков с ответами на мои вопросы. Переписав или "озвучив" их, я возвращал эти листки хозяйке и советовал их сберечь - чтобы никто потом не сказал, что книга целиком написана мною, а не ею. Она улыбалась - не знаю, сохранились ли эти листки сейчас: она заполняла их между домашними делами, но потом цепко сражалась со мною за каждое написанное ею слово - даже когда я убеждал, что "разговорно" так не говорят. Кстати, первоначальная идея книги принадлежала не мне и даже не ей, а одному хорошему известному писателю, фронтовику. Я пытался сговорить их работать вместе, но Раиса Максимовна все же выбрала в собеседники меня. Думаю, тут сыграл исключительно земляческий фактор, потому что из моих книг она слыхала только об "Интернате".
Сидели допоздна. Иногда звонил - с работы - М.С. К слову, сам он при наших беседах ни разу не присутствовал и ни с какими ценными указаниями по поводу книги ни разу не возникал.
И еще одна деталь: при мне Раиса Максимовна мужу на работу ни разу не звонила: это тоже вопреки расхожему мнению, что она якобы "руководила" Кремлем. Ей был присущ совершенно искренний, я бы даже сказал, несколько патриархальный пиетет перед мужниной государственной работой.
...В 91-м году мою жену наряду с другими женщинами пригласили в канун 8 Марта в Дом приемов на улице Косыгина. Прием устраивала Раиса Максимовна. Познакомившись - по протоколу - и с моей супругой, как и с другими участницами приема, Раиса Максимовна из учтивости похвалила ей меня.
- Вы знаете, - сказала, улыбнувшись, моя жена, - хоть лично я его и не знаю, но Ваш муж тоже хороший.
Они засмеялись.

#next_page#

Время показало, в том числе и год жизни М.С. без Раисы Максимовны, что моя половина была абсолютно права: дай бог нам всем быть такими мужьями, как Михаил Сергеевич.
Быть достойным мужем, особенно в современной России, - это уже много.
Сейчас, задним числом, поражаюсь действительно провидческой прозорливости судьбы: в апреле 1991 года Раиса Горбачева читала в резиденции "Бориса Годунова" и даже цитировала его мне - как будто готовилась здесь, под Москвой, в Раздорах, к Форосу.
Да, закончили работу мы перед Пасхой. И на прощанье, в последний приезд, она подарила мне красивую поделку: золоченое, с финифтью, в стиле Фаберже, пасхальное яйцо.
- Сохраните, - сказала, - мне передал его Патриарх.
Я, к сожалению, не уточнил, какой из них: покойный патриарх Пимен, с которым у Горбачевых тоже были хорошие отношения, или вновь избранный Алексий Второй.
Так и стоит, светится оно сейчас у меня на полке среди книг. А строки эти дописываю как раз в пасхальную, но уже 2000 года, неделю. 
Раиса Максимовна все-таки прорвалась к своему народу - я ведь тоже был в многотысячной процессии на Гоголевском бульваре в скорбные дни прощания с нею и видел своими глазами: прорвалась. И отчасти даже вторично соединила с народом своего мужа.
Она наконец услышана им, народом, оценена и оплакана - даже женщинами, с которыми у нее всегда были осложнения.
Но все это, как, к горькому сожалению, и водится у нас в России, - ценою смерти.
Царство ей небесное.

Из книги «Раиса. Памяти Раисы Максимовны Горбачевой» 
М.: Вагриус, Петро-Ньюс, 2000, С.75-77