Подписаться
на новости разделов:

Выберите RSS-ленту:

XXI век станет либо веком тотального обострения смертоносного кризиса, либо же веком морального очищения и духовного выздоровления человечества. Его всестороннего возрождения. Убежден, все мы – все разумные политические силы, все духовные и идейные течения, все конфессии – призваны содействовать этому переходу, победе человечности и справедливости. Тому, чтобы XXI век стал веком возрождения, веком Человека.

     
English English

Новости

К списку новостей
14 апреля 2018

«Политика не выражена в абстрактных законах, которые знает партия или выдающийся лидер. Политика — момент выбора для общества и для человека». Памяти Марии Ферретти (1958-2018)

 10 апреля 2018 г. ушла из жизни Мария Ферретти, итальянский историк-славист,  замечательная исследовательница истории СССР и России ХХ века,  наш друг и коллега.  Книги, статьи, выступления Марии Ферретии   отличает   глубокое, основанное на всестороннем анализе понимание природы  сталинизма   и роли исторической памяти  в становлении  демократии в  России

Мария Ферретти "Диалог с прошлым: от перестройки до наших дней". Выступление на конференции «Власть факта и власть мифа: как создается образ современной истории России», Горбачев-Фонд, 2005:.

 

После окончания хрущевской оттепели был приостановлен процесс, который можно было бы назвать «трауром по сталинизму». «Траур» — принятое в науке определение, суть которого состоит в том, что как в личной, так и в общественной жизни, есть периоды великого драматизма (сталинизм, несомненно, был одним из таких периодов), которые необходимо осмысливать и переживать. Траур означает принятие на себя ответственности за прошлое, возможность отдать себе отчет в том, что произошло, и стать, таким образом, субъектом, а не жертвой исторической драмы. Проблематика траура и памяти развивалась в Германии в 60-х годах ХХ века в связи с отношением к нацистскому прошлому.

В рамках заявленной темы важны два момента. Во-первых, существование механизмов, которые влияют на работу памяти, обуславливают политическое использование прошлого в широком смысле слова и определяют роль памяти в построении коллективной идентичности. Во!вторых, содержание, которое вкладывается в само понятие «память», ставшее одним из ключевых во время перестройки. В этот период считалось, что в официальной истории существовала ложь, а в памяти жила правда. При этом не учитывалось, что существуют разные конструкции памяти. Правомерен вопрос: какая конструкция памяти способна развивать общество в направлении его демократизации, а какая препятствует этому?

Нельзя не отдавать себе отчет в том, что с начала перестройки до настоящего времени память играет огромную роль в общественной жизни России. В этом процессе определения прошлого и формирования отношения к нему ясно выделяются четыре важных этапа. Первый этап (1986–1989 гг.) соответствует перестройке. В этот период идет восстановление «работы траура» — осмысление прошлого и принятие на себя ответственности за него. На первом этапе в общественном сознании доминировала проблема сталинизма — причем сталинизм рассматривается не как нечто «привнесенное к нам извне», но как «наша общая история» (вспомним, как много говорили тогда о покаянии, о чувстве коллективной вины и т.д.). Казалось, именно через болезненное восприятие прошлого создавался политический субъект. В широком смысле слова, создавался гражданин, то есть человек, отвечающий за общество, в котором живет, а не просто пассивно воспринимающий то, что происходит вокруг. Это был очень важный период — возрождение политического субъекта в России. 

Критика сталинизма, как она велась тогда, разрушила один из основных мифов старой официальной истории — миф о существования неких исторических закономерностей. Благодаря этому открылось пространство для политической жизни: оказалось, что политика не написана «на небесах», не выражена в абстрактных законах, которые знает партия или какой-то выдающийся человек. Оказалось, что политика — момент выбора для общества и для человека. Это было время, когда говорили о возможных альтернативах сталинизму. По сути дела, речь шла не столько о конкретных альтернативах, существовавших в прошлом (Бухарин и т.д.), сколько о том, что в России, в конце концов, создается политическая сфера.

Великая заслуга Михаила Сергеевича Горбачева состоит в том, что он секуляризировал власть в России, изменив источник ее легитимации. Созыв Первого съезда народных депутатов (1989 г.) означал, что источником власти становится народный суверенитет. Это явилось одной из предпосылок, как дальнейшего развития общества, так и продолжения размышлений о прошлом. По моему мнению, это был ключевой эпизод в новейшей истории России. 

...В 90-е годы, казалось, перелицовывалась официальная советская история: если в советское время считалось, что революцию сделали большевики, и они были «хорошие», то теперь утверждалось, что революцию сделали «плохие» большевики. Таким образом, поменяв знаки, построили новую конструкцию. В первой половине 90-х г.г. публичное политическое использование прошлого сыграло роковую роль для понимания перестройки. С одной стороны, Горбачев стал олицетворением всего того, что было плохого в СССР. С другой стороны, сознательно создавался образ Ельцина — бывшего Первого секретаря обкома КПСС — как наследника традиций великой дореволюционной России. (Если обратиться к символике, которая восстанавливалась в 1990 и 1991 гг., то окажется, что слово «губернатор» первым использовал Ельцин еще до путча 1991 года.)

Новый образ прошлого имел огромный успех. Массовые издания объясняли, как плох был Ленин, и уверяли, что надо вернуться к дореволюционному прошлому, поскольку существуют некие закономерности истории и теперь «у нас нет альтернативы» кроме рыночного общества. (Вспомним, как восторженно была принята концепция «конца истории» Фукуямы). А следовательно, опять «кто-то» имеет право решать «за нас».

Именно в этом повороте к дореволюционному прошлому России лежат корни авторитаризма в политической культуре, так называемой либерально-демократической, постсоветской России. В ней опять оказалось, что политика как таковая не существует — что нет людей, но есть «закономерности истории». Новый образ отечественной истории был легко воспринят постсоветским обществом, потому что он освободил его от тяжести прошлого. Утверждалось, что «мы можем все забыть, потому что мы все были жертвы». Так, в начале 90-х распространился миф о том, что интеллигенция была вечной жертвой советской власти, что она всегда спасала русскую культуру. Мифология, которая создавалась тогда, имела четкие политические функции: если у нас было светлое (дореволюционное) прошлое, теперь, опираясь на него, мы двинемся светлому будущему. Однако вскоре эта мифология перестала работать: во имя возврата к прошлому обещали рай уже завтра, но последствия ельцинской реформы оказались слишком тяжелыми для российского общества.

В середине 90-х — третий этап — начался возврат к национальным ценностям. Новый — четвертый этап этого процесса можно наблюдать сегодня, когда от мифа дореволюционной либеральной России двинулись к мифу дореволюционной царской России в более жестком, националистическом варианте.

Нельзя не видеть, что существует прямая связь между развитием демократии и тем, какую память о прошлом мы конструируем. Создавая память, основанную на переживании своей причастности к прошлому и ответственности за него, мы тем самым отвечаем за все, что происходит с нами сегодня — это и есть способ развивать культуру демократического обществa.

 

Читать еще:  интервью Марии Ферретти  интернет-изданию  Colta.ru, 8 февраля 2018 г.